![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Вы попали в Мартинки - многосерийный иллюзорно-литературный проект @Марты, ведущий свое начало с 2004 года. Повествование здесь посвящено самой @Марте и людям, которые ее окружали с момента рождения до настоящего времени.
Вполне возможно, Вы найдете здесь упоминание о себе - но имейте в виду, что в иллюзиях весьма затруднительно отличить воображаемое от реального. Поэтому не удивляйтесь, если некоторые детали Вам покажутся немного... эээ... странными.
Мартинки имеет смысл читать снизу вверх. Это не очень удобно - но зато логично.
– К доске пойде-ооот… ну-ка пожа-ааа-луйста… так-таа-аак…
Мучительная пауза. «Меня, конечно, меня!»
– Поленов!
– Ууууууууууууууу…. – проносится по классу.
Ангел во плоти (глаза, щеки, челочка!), пересмешник Лешка делает соседям страшные глаза ("Подсказывайте, черти!") и плетется отвечать.
– Климат… в Юго-Восточной Азии… сухой.
– Даааа?!
Римма часто ставила двойки, не стесняясь. Приходилось пересдавать.
Однажды всем двоечникам несказанно повезло. Было это, по-моему, в третьей четверти. Географию поставили первым уроком.
– Чего-то не хватает, – задумчиво сказал Вышинский, оглядывая карты мира. – Сдается мне, Римма заболела.
– Заболеет она, как же, – проворчал Весел, – ща ввалится, отдышится – и вперед: к доске пойде-ооот - ну-ка пожаааа-луйста…
Мы радостно загоготали – и тут в класс вошла поленовская тетка, директор школы. За ней вышагивал высокий, красивый молодой человек в идеально сидевшем на нем костюме.
(Вот, между прочим, все мое детство я видела мужчин в костюмах, и они мне даже успели поднадоесть, так что я полюбила джинсы и свитера на моих поклонниках, а на галстуках никогда особенно не настаивала. И вот поди ж ты. С возвращением ледника в телеэфир и в повседневность возвращаются мужчины в костюмах – теперь это называется дресс-код. И знаете… мне нравится!)
– Грановская, как ты сидишь? Опять жвачку жуешь? – для начала директор всегда порявкивала, чтобы мы знали, кто в школе хозяин.
– Инсанна, она полезная…
Элина всегда давала сдачи, кто бы там что не пытался ей втюхать. Да пусть даже директор школы, подумаешь.
– Я те дам – полезная! – зашипела Инсанна и грозно приблизилась к парте, за которой сидели неразлучные Грановская и Уткина. – Щажже выплюнь!
Элина страдальчески возвела глаза к потолку: пусть все видят, на какие жертвы я иду! Потом изящно вытащила розовый платочек и выполнила требование директрисы.
– Вот. – Инсанна победно – и вместе с тем тревожно оглядела класс. – С сегодняшнего дня у вас будет новый учитель географии.
– Оооооо… – выдохнул класс.
– Слууушай, – в ужасе сказала моя соседка Маня, – неужели она сама теперь будет вести гео?! Это ж хуже Риммы…
Инсанна вела историю, так что Манино предположение было более чем вероятно. Про рослого красавца рядом с ней никто всерьез даже не подумал. Мало ли практикантов по школе ходит…
– Это Александр Михайлович, – директриса обернулась к красавцу, который что-то разглядывал на столе своей предшественницы. Тот смущенно заулыбался.
– Не вздумайте дерзить, – предупредила напоследок директриса. – Все, у меня урок.
Когда она царственно выплыла из дверей, новый учитель посмотрел на нас с легкой тревогой, очевидно прикидывая: не начнем ли мы его закидывать помидорами? Но мы ничего такого делать не собирались, а наоборот, смотрели на него с все возрастающим интересом. Это его немного приободрило.
– Ну… вот, – сказал он – и опять заулыбался. – В общем, так. У нас с вами будут интересные занятия…
Мы сделали большие глаза.
– …и географический кружок для желающих.
– Ууу… ООО… ааа… - сказали мы хором.
Александр свет Михайлович открыл журнал.
- Тут у Грановской… - он поднял голову и посмотрел на привставшую Грановскую, - у Лисицыной и у Поленова карандашом двоечки поставлены. Надо бы их вызвать и исправить, но ведь это не я их ставил. Давайте сотрем?
- Агааа…- выдохнули эти трое, не веря своему счастью.
- А я вам лучше сегодня… про Австралию расскажу. И фильм покажу про мишек коала. Мой товарищ сам снимал.
Мы молчали, окончательно потрясенные. Из ада в рай? Невероятно.
– Задерните, пожалуйста, шторы.
Если бы лично я знала, чем все это обернется для меня… Но я не знала, и привстав, тянула на себя плотную, мягкую, пыльную синюю байку. Странно: пальцы до сих пор помнят прикосновение к ней.
- Ну что ж... Начинаем?
Я открыла коричневую крышку, поставила перед собой синюю книжечку - и началось...
Я люблю петь. И аккомпанемент под руководством той же Аньки освоила весьма неплохо. И голос у меня сильный. Народный, как позже скажут в школе вокала при Консерватории, объясняя причины отказа в принятии меня туда.
И птичка выпархивала, и невероятное счастье пронизывало, как мне казалось, всю эту небольшую комнату с окнами во всю стену, за которыми были ночь и осень. И тишина стояла в паузах, как вода в лесном озере - слушали очень внимательно.
Когда я спела "Силуэт петенеры", и "Канте хондо", и "Сомнамбулический романс", во время которого мои пальцы на пару секунд потеряли равновесие, и "Лолу", и уставшая, но совершенно счастливая, повернулась к слушателям, лица у них были слегка растерянные. А Евгения Семеновна - та и вовсе смотрела куда-то в сторону.
"Затронуло. Понравилось", - подумала я, впрочем, не совсем еще уверенная в правоте этого предположения.
Я спела еще "Смерть петеры", и тишина стала абсолютной.
Потом кто-то кашлянул, и Евгения Семеновна спросила:
- Это... все?
- Да, - ответила я тихо и гордо. - Пока все.
- Тогда прошу обсуждать.
Мальчики и девочки, как обычно, стали переглядываться: "Ты?", "Я или ты?", "Может, ты?"
Кто-то предложил:
- Евгения Семеновна, может, сначала вы?
- Нет-нет, - отказалась она. - Я потом.
Слово взяла высокая девочка Таня, которая всегда улыбалась. Многих это раздражало, поскольку ярко выраженный оптимизм не был в почете ни у детей, ни у взрослых - но приходилось терпеть: Таня была отличницей по всем предметам, и вдобавок пионерским, а потом и комсомольским активистом.
- Я хочу сказать, что мне очень понравилось, - начала Таня. - Прекрасные стихи, и музыка...
- Музыка? - вскричала обычно очень спокойная Евгения Семеновна. - Была музыка?!
Таня смешалась и замолчала, опустив голову и даже перестав улыбаться. Евгения Семеновна оглядела нас пронзительно - и продолжила:
- Я вообще не понимаю...
Дальше она сказала фразу, которая врезалась мне в память - видимо, навсегда:
- Не понимаю: что - здесь - может - понравиться?
Дальше был разбор полетов, из которого следовало, что у Тани отсутствует вкус, а у меня - талант. Честно говоря, я плохо помню аргументы, которые приводила Евгения Семеновна и кто-то еще.
Зато я помню, как, глянув перед уходом в огромное дворцовое зеркало и ужаснувшись: вся красная! - плелась до метро "Университет" в хвосте у остальных, размышляя о том, как я завтра после всего этого пойду в школу. Как в какой-то момент меня обуяла смелость, и я все-таки догнала Евгению Семеновну, и сказала ей:
- То, что вы сделали сегодня - это преступление.
И как она повернулась ко мне и мягко заметила:
- Ты просто не понимаешь. Пока. Придет время - поймешь.
Через полтора года я звонила ей домой из больницы - и извинялась.
- Пожалуйста, простите меня. Я не имела права так говорить.
- Ты поняла - и это главное.
Некоторым такое поведение покажется непоследовательным. Но я - тогда интуитивно, а сейчас уже осознанно - пришла к мысли о том, что осуждая того, кто судит неправо, я невольно уподобляюсь ему. Сопротивление неправому суду может выражаться иначе - и сильнее.
А с тем маленьким концертом все было просто: я пела Лорку по-русски. Из строчек Гелескула и Цветаевой летели не испанские мелодии - они больше походили на русские или украинские. И голос у меня народный, низкие ноты даются мне лучше, чем высокие. А высоких было все-таки много.
И все это Евгении Семеновне не понравилось.
P.S. Кстати, похожая история произошла со мной лет 15 спустя. Женщина-продюсер, внешне, между прочим, очень похожая на Евгению Семеновну, отказала мне в возможности выступать в концертах, которые она устраивала. Там были Капгер, Мирзоян, О'Шеннон и много других изумительных бардов, известных - и не очень. А я вот со своими песнями (Лорки среди них не было) не подошла наотрез. Не то чтобы можно было что-то переделать, исправить - просто нет, и все.
Правда, слова при этом были сказаны куда более деликатные. Но что слова...
Когда-то я была лично знакома с ним.
На Павелецкой был клуб авторской песни, он там вел студию.
Я пришла, попробовала позаниматься. Потом струсила и сбежала.
Осталось тяжелое впечатление от студийцев (мне казалось, что у всех одно желание - замочить любого выступающего), и очень светлое - от ведущего (было ощущение, что у него единственного такого желания нет).
Конечно, надо учесть, что у меня долгое время была нездоровая реакция на критику, в особенности - на критику творческую. Я в этом отношении поздно повзрослела.
В общем, ходить на занятия я не стала, о чем потом долго жалела. Не знаю почему. Может, потому что мне Дулов понравился. Может, еще почему-то.
Однажды Дулов позвонил мне и спросил:
- Ну что же вы не ходите? У вас такие стихи интересные...
Я невнятно ответила что-то про работу, разговор вышел скомканный. Но он все равно меня пригласил:
- Если сможете - приходите.
Я так и не пришла.
Все это было лет 20 назад. Сейчас не имеет значения, ходила, не ходила... ясно, что я не поэт - просто иногда пишу стихи.
Ясно также, что эти занятия обогатили бы меня - и одновременно я бы не узнала чего-то другого.
Это все логически очень ясно.
И только одна нелогичная мысль возникла у меня сразу после прочтения сообщения о его смерти.
Он пригласил меня, а я не пришла. У меня было 20 лет, чтобы прийти - но я не сделала этого. Теперь прийти некуда.
А вот я вам сейчас про лыжные палки расскажу. Май-месяц, жара июльская - самое время...
Было это лет семнадцать назад. Моя двоюродная сестра Аня тогда только-только вышла замуж и была вся такая образцово-показательная супруга: борщ, жареная курица, чистота-порядок... в общем, все как у людей.
А время-то еще советское было, еще до путча, если не ошибаюсь. И во всех советских организациях заказы давали. Кто-нибудь помнит, что такое продуктовый заказ?
А это, друзья мои, такой набор продуктов: курица (мороженая, синяя), соус шашлычный, килограмм конфет "Ласточка", триста граммов сыра "Голландского" и рижские шпроты. К примеру.
Встречались, конечно, разные вариации. Могли и масло селедочное в заказе дать, и риса краснодарского кило, и даже чулки иногда попадались. А также в особенных организациях вручали разного рода деликатесы: крабов там или палку сырокопченой колбасы.
Отказаться от шашлычного соуса или селедочного масла было при этом никак невозможно. То есть вот совсем. Либо ты берешь все, что дают - либо отказываешься от заказа, и колбасу твою съест зять упаковщицы.
И хотя все прекрасно понимали, что колбаса при таком раскладе обходится, мягко говоря, дороговато, но заказы, тем не менее, брали...
(Маленькое лирическое отступление. Кто-нибудь помнит это советское словечко брать в значении покупать?
Нет, не это:
- Эту рыбу не бери, она несвежая...
- а например, вот это:
- Женщина, ну вы берете или нет? Очередь же ждет!
По-моему, это чудная деталь того времени, сейчас она встречается все реже...)
А теперь вернемся к молодой хозяйке Ане. Встречает она однажды с работы своего мужа Сережу, кормит его потрясающе вкусным ужином. И вот, уплетая салат из кабачков, Сережа Ане и говорит:
- Представляешь, у нас сегодня в заказах черную икру давали.
Аня бледнеет, глаза ее полны слез. Черную икру она любит так же сильно, как ненавидит бананы - и оба этих продукта совершенно невозможно достать.
(Еще одно словечко из прошлого... достать! И тоже в значении купить. И еще словечко сделать - ну вот в каком оно значении? Я прямо теряюсь...
- Если ты мне достанешь билеты в Большой, я тебе сделаю путевку в Крым! )
- А что же ты... - говорит она тихо.
- Ань, да понимаешь, - начинает оправдываться Серега, - я подумал: зачем нам лыжные палки?
- Какие палки?
- Ну там к икре лыжные палки еще давали...
- Ну и что же, что палки... Ведь икра!
- Ань, ну были бы они хоть с лыжами...
Минут десять он ее так мучил, прежде чем пришла Анина мама тетя Ира, профессиональная актриса (я про нее недавно писала ), послушала Серегу, посмотрела в его честные глаза - и захохотала:
- Палки! Лыжные! Ой не могу!
Серега слегка сконфузился, но не слишком. А вскоре был Анькин день рождения, где эту историю нам преподнесли во всем блеске, разыграв на троих.
Обожаю свою родню. Кстати, меня тоже легко поймать на удочку. И в палки я бы запросто поверила.
Итак, со стихами, авторство которых я до сих пор затрудняюсь окончательно определить (Лорка? Гелескул? Нет, все-таки Лорка… но сколько Гелескула! А иногда и Цветаевой…), с самого начала вышла удивительная история. Я не могла их просто читать, как остальные стихи. Я могла их только петь.
Надо сказать, что это случалось и раньше: мелодия выпархивала из стихотворения сама, как птичка из гнезда, и ничего лучше, как сесть к пианино и подобрать к этому порханию нехитрый аккомпанемент, я придумать не могла. Так в разное время появились на свет «Птицы» на стихи Дмитрия Растаева, «Утро» на стихи Ольги Лебединской (нашла ее здесь, не знаю, она или нет, но слог тот же, и так же легко поется), «Ива» на стихи Тютчева и много других песен. Их теперь поют, наверное, иногда на кээспэшных фестивалях, где я ни разу так и не побывала: сначала по причине своей непробиваемой одомашненности и дикости нрава – а потом уже из-за хронической нехватки времени и консервативного образа семейной жизни, не подразумевавшего фестивалей...
Но с Лоркой вышло не так. Мелодия не вылетала из гнездышка строчек – она просто лилась со страниц, и это было что-то невероятное. Я, наверное, была похожа на безумную: всюду расхаживала с книжкой и пела, пела, пела… На переменах в школе, по дороге домой и во Дворец Пионеров. А уж дома родители и вовсе замучались.
- Иди к себе в комнату - и там пой, - рявкал отец. – Мешаешь футбол смотреть!
- Правда, до-о-очь… - вторила ему мама.
Я не обижалась. А зачем? И правда, можно же уйти в свою… ох ты Господи, какая же она моя? Там маленький братик, которому мои завывания вовсе ни к чему. Ну тогда на лестницу, встать у лифта, закутаться поплотнее, чтобы не дуло в горло из окна – и петь. Ни в чем другом смысла я тогда не видела. Днем, когда никого, кроме мамы, не было дома, я усаживалась за клавиши, остро жалея, что 1) у нас нет гитары и 2) я не умею на ней играть.
Когда песен с разученным аккомпанементом набралось около 20, мне стало ясно, что так просто я от Лорки не отделаюсь. Знаете, пение, стихосложение и прочие изящные искусства имеют одну особенность: их обязательно надо кому-нибудь демонстрировать, иначе в них можно задохнуться, а кроме того, теряется смысл. Кто это в здравом уме пишет стихи в стол, никогда никому не показывая? Ну, разве что очень неуверенные в себе люди. А уж петь всегда исключительно в одиночку – это, пожалуй, похуже, чем в одиночку пить. Так мне кажется.
И вот момент для публичного исполнения настал – во всяком случае, я посчитала, что он настал, а мне всегда было достаточно того, что я считаю так, а не иначе. Поэтому как-то вечером после занятий в кружке я подошла к Евгении Семеновне и сказала с весьма сияющим видом:
- А у меня для вас сюрприз!
- Да? – сказала Евгения Семеновна. – Это интересно…
- Он, знаете, музыкальный. Можно нам договориться на следующий раз поменяться комнатами с литтворчеством?
У кружка литературного творчества в комнате было собственное пианино, чему мы все дружно завидовали. Зато у нас был проигрыватель, который «творцы» у нас регулярно арендовали – а значит, сохранялся паритет. Пианино должны были уступить без боя. Тем более, на один-то вечер...
Продолжение следует
Если вы помните, в пятой иллюзии речь шла о том, что вместо того, чтобы, как все нормальные дети, ходить до школы в детский сад, я с бабушкой регулярно переселялась в квартиру моей гастролировавшей тетушки, чтобы "следить за Анькой". Сегодня я расскажу о том, откуда эти переселения взялись.
Тетушка эта - старшая сестра моей мамы Ирина. В юности она поступила в Щукинское училище, окончила его и подавала большие надежды. Ее приглашали служить в театре Вахтангова, и она, конечно же, согласилась бы, если бы не одно обстоятельство, коренным образом изменившее не только ее карьеру - но и всю ее жизнь.
Тетя Ира (я ее привыкла называть именно так) встретила и полюбила удивительного человека, имя которого отражало его суть. Его звали Светлан, а вокруг все звали его просто Свет. Он был темноволос, огромен и красив, как полубог - но самое главное, он был светел. По профессии и призванию артист, он сочинял песни, играл на гитаре, всех вокруг заражал жизнелюбием и радовался каждой прожитой минуте. Вот такого человека подарила судьба моей тетушке.
Они поженились, потом родилась Аня. Поскольку с жилплощадью было все очень непросто, молодой семье предложили вступить в ЖСК. Это существенный момент, вы потом поймете, почему.
Дом на самой что ни на есть окраине Москвы строился, дочка подрастала, супруги как могли, зарабатывали деньги. Гастроли, сборные концерты, - не до известности, не до самореализации, сначала крыша над головой.
И вот - свершилось! Переезд, радостные хлопоты, счастливое и многозначное "наконец-то заживем!"...
А через пару лет Свет заболел. У него всегда были плохие почки, но тут он то где-то подстыл, то ли выпил слишком много - только пиелонефрит его обострился и осложнился. На дворе были 70-е годы, врачи сказали: выживете, если будете соблюдать жестокую диету. Алкоголь, шашлыки, соль, специи - все под запретом.
Тетя Ира охнула - и переквалифицировалась в диетсестру. Чего-чего она только не научилась делать! Фантастические протертые супчики, на аромат которых прибегали дети (я тогда частенько там обреталась) и говорили: дай! Паровые котлеты, каши на уровне гурьевской, кисели какие-то...
Но дядя Свет с каждым днем все мрачнел. Мысль о том, что ему теперь нельзя пить, есть любимые сациви и чахохбили (он обожал грузинскую кухню), лишала его встречи с друзьями той радости, которой они обычно были наполнены. Он с тоской смотрел на заботливо приготовленные женой диетические блюда, без всякого интереса ел их - раз уж положено - и все думал, думал...
Потом он стал исчезать из дома. Сначала ненадолго - на часок. Потом на вечер. Потом на несколько дней. Что, вы думаете, он делал во время своих отлучек?
Он пил. И ел. Пил водку, которую ему было категорически нельзя, ел сырокопченую колбасу - не потому, что любил ее больше всего на свете, а потому, что ее не надо было готовить. Он предпочел бы чахохбили и шашлык - но для того, чтобы их получить, надо было идти в ресторан. На это у него, видимо, не хватило духу...
Длилась такая жизнь недолго. Вскоре дядя Свет умер, оставив тетушку один на один с огромной любовью, которая никуда с его смертью не делась, а также необходимостью выплачивать пай за кооперативную квартиру и растить дочку, которая изначально любила отца несколько больше, чем мать - уж такой он был яркий, вторгающийся в твою жизнь раз и навсегда.
Моя мама много лет потом ругалась с ним по ночам. Он приходил к ней во сне и говорил:
- Наташ, ну ты же понимаешь...
А она ему на это отвечала:
- Нет! Не понимаю! Ты бессердечный человек! Оставил вдову с маленьким ребенком! Еще мужик называется... Не мог потерпеть, да?
Утром после таких снов она просыпалась хмурая и отказывалась меня воспитывать - только молча кормила и отправляла в школу. Когда я стала постарше, она рассказала мне эту историю. Я попыталась высказаться:
- Мам, ну в чем же он виноват, дядя Свет? У него же больные почки...
- Он виноват в том, что диету не соблюдал! - жестко сказала мать. - Как ни смешно это звучит, но в данном случае то, что он сделал, равняется самоубийству. В моем понимании, по крайней мере...
Наверное, мне надо добавить, что в ту пору у меня тоже приключился здоровский пиелонефрит с температурой 40, и мама посвятила меня во все это, в первую очередь, в воспитательных целях. Надо сказать, она достигла успеха: помня о своем дядюшке, диету я соблюдала так рьяно, что заболевание перешло в стадию стойкой ремиссии и вернулось с обострением всего один раз, чтобы подарить мне большую неразделенную любовь - и профессию. Но об этом - в другой раз, уже после Лорки. Ждите.
Продолжение следует
Наташка Артунянц прогуливала школу регулярно – а я никогда. Она слегка злилась:
– Ну ладно, че ты! Пошли, пошляемся…
– Я не могу, – в ужасе отвечала я, – у нас контроша по матике, ты что…
– Поду-уумаешь, – тянула Наташка, – контрооша… А ваще-то ладно, я с Прохоровым пошляюсь.
Прохоров был ненастоящий. По крайней мере, мне так казалось. У меня, само собой, тоже был ненастоящий Рома Бабочкин – красивый до потери сознания, старше меня на год, умный до безобразия, жил напротив нашей школы, но учился в какой-то другой.
Рому я придумывала вдохновенно и тщательно много дней. Это стало моим любимым занятием по дороге из школы во Дворец пионеров на Ленгорах.
Имя и фамилия «героя моего романа» были покрадены из повести Галины Щербаковой (в ту пору еще не ставшей фильмом) «Вам и не снилось». Только там был Рома Лавочкин – что за фамилия для романтического героя, в самом-то деле! – поэтому две буквы пришлось изменить.
– Бабочкин в сто раз лучше! – горячо сказала я маме, обсуждая с ней тему имен героев литературных произведений. Помнится, в той же дискуссии я критиковала также фамилию Джульетты у Шекспира.
– Похоже на капусту, фу!
– Но Шекспир ничего не знал про капусту, он был англичанин, а фамилия вообще итальянская. «Kapuletto» означает «шапка», так что они, по сути дела, Шапошниковы.
– Все равно.
К шедеврам я была особенно строга – а над повестью Щербаковой прорыдала много больше, чем над трагедиями Шекспира. Если честно, сэр Уильям мне казался слишком умным, а тексты – сложными. При этом я почему-то с полувздоха понимала каждый текст Гарсиа Лорки. Руководительница кружка литературоведения во Дворце пионеров, Евгения Семеновна пыталась осторожно отговорить нас от этого несвоевременного чтения. И то правда, как объяснить шестикласснику строки:
…Испуганно бедра бились,
Как пойманные форели…
Мы тогда были вовсе не такие просвещенные, как нынешние младшие школьники. Но мимо Лорки все равно пройти не могли, а бедра остались на уровне синхрофазотрона: говорят, что-то такое есть, но где и как работает, сказать трудно.
Красивая девочка Аня написала по Лорке работу и принесла на обсуждение. Всеобщее «ах!» заменило критику: писала Аня и правда интересно и как-то сразу по-взрослому, несмотря на свои 15 лет.
Я тогда же нырнула в Лорку с головой – и на какое-то время словно оглохла и ослепла, удивляясь, что – как же, я до сих пор ЭТОГО не знала!
Масличная равнина
распахивает веер,
запахивает веер.
Над порослью масличной
склонилось небо низко,
и льются темным ливнем
холодные светила.
На берегу канала
дрожат тростник и сумрак,
а третий - серый ветер.
Полным-полны маслины
тоскливых птичьих криков.
О, бедных пленниц стая!
Играет тьма ночная
их длинными хвостами.
Книжка в моих руках пела. Все пело, мелодия лилась из каждой строчки, и было совершенно ясно, какова последовательность нот.
А когда я дошла до цикла «Смерть петенеры», то поняла, что должна всех поразить. Весь кружок, и в первую очередь Евгению Семеновну, эту удивительную женщину, которую мы боготворили. Вы спросите, как я собиралась это сделать? Об этом, и о последствиях моего, мягко говоря, опрометчивого поступка – в следующих иллюзиях.
Продолжение следует
- Location:дома
- Mood:
creative - Music:мелодии Лорки
В Гнесинке все было настолько чинно, что сейчас, когда я ее вспоминаю, мне кажется, будто я проучилась те три года в институте благородных девиц. Или, вернее, благородных девиц и благородных же кабальеро. Becau-o-o-se, как любила тянуть наша учительница английского Юлия Марковна, в Гнесинке никогда не было недостатка в лицах обоего пола. А поскольку меня отдали на "мужской инструмент", то соответственно, я вообще больше общалась с мальчиками. Это несколько отравило мою последующую жизнь: традиционную женскую модель поведения я до сих пор не могу ни понять, ни принять - во всяком случае, до конца, стопроцентно.
Одного из моих гнесинских кавалеров звали, как сейчас помню, Максим, и намерения он имел весьма серьезные. Всякий раз, когда он меня видел около музыкалки, предлагал погулять, проводить до метро и съесть мороженое. Мороженое я обожала, а все остальное смущало меня до крайности. Гулять с мальчиком! Сидеть рядом в метро! Да он еще шалить начнет, а я-то ведь не при чем!
Я очень боялась шалить, потому что за это наказывали. Но зато не боялась совершенно собственных чудачеств, порой куда более серьезных, нежели проступки мальчишек. Чуть позже я вам расскажу, что мы могли учудить, например, с той же Наташкой Артунянц. Держу пари, вам понравится.
Но, в общем, до метро мы, конечно, ходили, и гулять он меня тоже иногда водил, и даже не особенно шалил - больше рассказывал о чем-нибудь таком, что я слушала, затаив дыхание. Иногда я пыталась ему почитать свои стихи - но они его мало волновали. Как-то раз он даже сказал:
- Да мне такое вообще неинтересно. Я стихи не люблю. Извини.
Я даже не обиделась - так это все прозвучало по-мужски, по-взрослому. "Не все любят стихи, действительно", подумала я про себя, убирая заветную тетрадку в портфель.
Максим ухаживал старательно, как мог - но держался при этом очень независимо. Нравился он мне? Очень. В моих одиннадцатилетних мечтах я уже видела себя в белом платье и фате... а что вы хотите, если дома сплошной Мопассан и Золя по полкам!
Перед Новым годом (не помню только, перед каким именно) мы с ним поссорились из-за ерунды - я думала, что ненадолго, а оказалось, что навсегда.
Виолончель давалась мне с трудом. Нельзя сказать, что я ее ненавидела вообще - но абсолютно точно я ненавидела ее таскать. Мне здорово не повезло с ростом: в три года люди на улице принимали меня за первоклассницу, в третьем классе считали, что я, как минимум, в седьмом. Соответственно, виолончель-"четвертушка", какую носили все мои сверстники, мне категорически не годилась, и маме пришлось разориться на "половинку" - которая, само собой, ровно в два раза больше и тяжелее. Противно было до ужаса, тем более, что Гнесинка находилась на Филях, а мы жили, как вы помните, на Арбате. Сейчас, когда размеры нашего мегаполиса зашкалили за все мыслимые и немыслимые пределы, это кажется ерундой. Ну подумаешь, 45 минут от дома до музыкалки! Люди из Бутово в Свиблово ездят - и ничего, выживают... Но тогда это было совсем другое дело.
У меня была дивная преподавательница, Нина Георгиевна Кузина. Человек терпеливый настолько, что я распоясалась. Дома меня ласково держали в ежовых рукавицах, в школе тоже, только уже не ласково, в 10-й Инесса Александровна вопила не своим голосом - словом, я привыкла к тому, что все нельзя и не дай Бог чего не так.
Нина Георгиевна поразила меня тем, что у нее не было никаких рукавиц - ни ежовых, ни шелковых. Она просто жила, просто преподавала музыку - всю жизнь, просто каждый день делала одно и то же - и похоже, это ей нравилось. Она даже соглашалась заниматься со учениками у себя дома, когда болела и не могла прийти в Гнесинку - не хотела запускать учебный план, и все такое. Я понимаю, что есть вещи, к которым нас попросту вынуждают - но тут другой случай, можете мне поверить. Она жила как плыла - но не по течению, а вместе с ним.
Я оставила Гнесинку через три года, сказав маме твердо:
- Я! В музыкальную школу! Больше! Не пойду!
Виолончель долго пылилась в углу за пианино. Мама плакала несколько вечеров подряд, объясняя по очереди всем своим подругам, что у нее ребенок способный, очень способный, но ленивый - а у нее нет сил взять в руки ремень и заставить.
- Ведь потом заявит: а почему ты меня не заставляла? - громко вздыхала мама, очень надеясь, что я ее услышу.
Но я не слышала. За двумя дверьми (у нас проходные комнаты) я писала стихи и маленькие сказки. И радовалась, что наконец-то не надо делать сольфеджио!
Квартира Наташки Артунянц, про которую я обещала рассказать, счастливо расположилась прямо под нашей квартирой. А Наташкина комната - под моей комнатой. Благодаря этому мы получили неоценимую возможность общения по батарее. Какая там электронная почта! Какой мобильный телефон, о чем мы...
Стук по батарее один раз - "Приходи". Два раза - "Я иду к тебе". Три раза - "Приходи срочно-срочно, я хочу тебе что-то сказать!" Четыре раза - "Ни в коем случае не приходи, у меня родители ругаются!"
В принципе, конечно, можно ей позвонить - кстати, номера телефонов у нас отличаются ровно на одну цифру. Но вдруг трубку возьмет тетя Надя, Наташкина мама? А что я ей скажу? "Позовите, пожалуйста, Наташу"? Ужас какой, это совершенно невозможно.
Все свое школьное детство я боялась звонить по телефону - и обожала, когда звонили мне. Уже в училище меня на этот самый крючок подцепит Зойка... но до ее появления в моей жизни я еще много чего успею вам рассказать.
И вот я прихожу домой из школы, швыряю ранец в угол... а, кстати, молодое поколение, может, и не в курсе, что такое ранец? А это практически рюкзак, только жесткий и прямоугольный, чтобы заодно с прогулкой из школы домой с заходом на футбольную площадку корректировать позвоночник товарища первоклассника. Иногда их выпускали в совсем уж варварском варианте, без верхней ручки - чтобы только за плечами висел, и никак иначе. Надо сказать, что именно у этих моделей быстрее всего до дыр стирался низ, регулярно волочившийся по асфальту.
...Итак, швыряю ранец - тут, натурально, входит мама и командует:
- Это что такое? Ты как мальчик! Поставь как следует! И иди руки мыть, обедать пора.
- Лучше бы я мальчиком была, - в который раз сообщаю я ей - и ставлю ранец на место. После чего жду, пока мама удалится, потому что щи уже кипят.
Все, теперь можно постучать Наташке. Один раз? Нет, это только после обеда. Два и три - тем более. Четыре как-то ни к чему.
И я изобретаю новую стучалку - вернее сказать, шуршалку. Беру тетрадный лист, слегка комкаю его - и начинаю возить им туда-сюда по батарейной трубе. В ответ - тишина. Может, она еще из школы не пришла? Тогда пойду мыть руки, запах из кухни доносится - ой-ёй! Кажется, щи сегодня с фрикадельками...
Выхожу на кухню - и обнаруживаю, что мама стоит в дверях, убеждая Наташку, что ничего у нас не случилось и что "вот она пообедает - и тогда придет". "Она", то есть я, сначала слегка оторопеваю - а потом подлезаю под мамин локоть и говорю:
- А ты чего не отвечаешь-то?
- Так я думала, там привидение! - сдвигает брови Наташка. - Хотела тебя предупредить...
- Какое еще привидение! Это новая стучалка! - важно говорю я. - Мам! А можно, Наташка с нами пообедает?
- Да я не хочу...
Она еще и улизнуть пытается! Быстрее! За руку... эх, вывернулась, ну тогда за юбку!
- У нас щи с фрикадельками сегодня! Знаешь какие вкусные?!?
И мы идем мыть руки - обязательно одновременно и толкаясь.
- Mood:
amused - Music:"Возвращайся скорей", кто поет - не знаю
Одновременно с поступлением в обычную... ну, ладно - английскую, - короче, общеобразовательную школу мама, озабоченная явными признаками моей надвигающейся гениальности, потащила меня в школу музыкальную. Это было так.
На домашнем совете было решено отдать меня на фортепиано. Меня при этом не спросили: на чем я хочу играть. Поставили перед фактом: завтра пойдем записываться в музыкальную школу.
Что такое фортепиано, я тогда еще не знала. Вот что такое пианино - знала прекрасно. Оно стояло у тетушки в гостиной, и моя старшая двоюродная сестра Анька разучивала на нем гаммы и этюды. Когда тетушка уезжала на гастроли (она была артистка Росконцерта, и на гастроли ездила постоянно), мы с бабушкой переселялись к ней в квартиру, чтобы, как выражалась бабушка, "следить за Анькой".
Утром Анька уходила в школу, и тогда я взбиралась на стул перед огромным (как мне тогда казалось) черным... кем? - ну, не знаю. Пианино всегда для меня было просто пианино - больше я его никак не воспринимала. То, что это музыкальный инструмент, я осознала несколько позже...
Да, так вот, я забиралась на стул и, довольная, тыкала пальцами в клавиши до тех пор, пока не приходил разъяренный сосед снизу и не начинал дико завывать на бабушку. Бабушка сначала грозилась убить его половником - в это время надлежало прятаться где-нибудь, например, за шкафом в тетушкиной спальне, чтобы она не сразу после ухода соседа меня нашла. Когда дверь за соседом закрывалась, она шла по квартире, потрясая все тем жде половником, и грозилась убить меня. Если я пряталась грамотно, она минут пятнадцать тратила на поиски, после чего спохватывалась, что кисель застыл или, наоборот, пироги подгорают - и тем же величавым шагом удалялась на кухню...
А к чему это я? Да, так вот я прекрасно была осведомлена о том, что такое пианино. Но когда меня спросили, пойду ли я учиться на фортепиано - я ничего не поняла. И, очарованная звучанием нового слова (словами меня всегда было легко заворожить, особенно длинными и красивыми), широко открыла глаза и сказал, глядя на маму и папу чисто и светло:
- Конечно, пойду!
А про себя добавила восторженно: "Фор-те-пи-а-но... Это прекрасно! Наташке Артунянц расскажу!"
Про Наташку Артунянц надо рассказывать отдельно. Это персонаж... да нет, это главный герой целой эпохи моей арбатской жизни. Кстати, я не сказала? Бабушка и дедушка жили в Перово, тетушка - на "Ждановской" (которая теперь "Выхино"), а мама с папой жили на Арбате. Вернее, рядом с ним.
Так вот, идем мы с мамой по переулкам. (Все мое детство - это дворы и переулки, никаких проспектов, площадей, - вообще, ничего громадного и значительного.) И вот сквер, а перед ним - четырехэтажное здание из светлого кирпича, с виду ничем не примечательное - кроме того, что постоянно... издает звуки. Там, где я жила у бабушки с дедушкой, музыкальной школы рядом не было. Так что дом, из которого, как из папиного проигрывателя или тетушкиной музыкальной шкатулки, несутся звуки, я видела впервые. И честно говоря, слегка обалдела.
- Мам... - я потянула ее за руку. - Мам... может... не пойдем?
- Это почему?
- Ну... там... это...
- Что?
- Ну, ты понимаешь...
- Нет.
- Мам, он дудит!
- Кто дудит?
- Дом...
- Какой дом? Ах, школа! - расхохоталась мама. - Правильно, она ж музыкальная...
Как-то она меня успокоила, и мы вошли внутрь.
На прослушивание была очередь из детей и родителей. Мимо то и дело проходили с гордым видом, преисполненные собственной значимости, ДРУГИЕ ДЕТИ. Под мышкой у них был зажат какой-нибудь черный футляр; потом, уже в Гнесинке, я полюбопытствовала и узнала, что футляры в 10-й музыкалке были по преимуществу от флейт и скрипок.
Мама сказала:
- Ты постой тут минутку - а я сейчас все узнаю.
И ушла. Я осталась стоять в длинном полутемном коридоре, где в ряд были составлены: два пианино, на которых было много чего нацарапано, в том числе "ДАША+ВАСЯ=ЛЮБОВЬ" (прочитав эту надпись, я чуть со стыда не сгорела!), большой контрабас с продырявленной верхней декой, и что-то еще - в темноте было не разобрать.
А напротив была дверь с латунной ручкой. Прикрыта она была неплотно, и из-за двери слышалось такое... ну, такое... В общем, я не выдержала - и потянула латунную ручку на себя.
За дверью оказался класс для струнников. Ну, это я уже сейчас так уверенно говорю - для струнников, потому что я в Гнесинке три года потом училась, и играла уже не на фортепиано - а... Так, спокойно, всему свое время. Потом расскажу, на чем я там играла.
Просто большая комната, в углу пианино, в центре два стула - один для педагога, второй для ученика. И... ЭТО.
Широкая, тускло поблескивающая полоса, составленная из нескольких тонких, взлетает вправо, а потом вверх - это как предназначение: вот так она должна взлетать. Вверху она превращается в огромный завиток - а еще, едва видны на просвет окна, мерцают, издавая божественные звуки, струны.
Я замерла. Я глядела на ЭТО во все глаза, думая только об одном: наверное, я в сказке, и сейчас войдет фея...
Но никто не вошел, а волшебная музыка продолжалась. Не сразу, но все-таки я разглядела, что рядом с ЭТИМ кто-то есть, так что музыка возникает не сама по себе. Этого кого-то я особенно не рассматривала - ну, вы понимаете.
- Ты чего? - спросил меня наконец девчачий голос.
Было такое ощущение, будто меня окатили водой из ведра.
- А... - сказала я, пытаясь стряхнуть воду, - а... я... ничего. А ЭТО... что такое?
- Это? - удивленно переспросила девочка, указывая на взлетающее и мерцающее. - Это - арфа. Ты что, никогда не видела?
- Нет, - сказала я. - Никогда-никогда. А можно потрогать?
- Можно, - разрешила девочка. - Даже поиграть можно. Только осторожно, ладно? Одна струна шесть рублей стоит.
(Шесть рублей - это были огромные деньги. На них можно было два дня без передыху кататься на аттракционах в Измайловском парке, и еще оставалось на мороженое.)
Я подошла и потрогала сначала эту взлетающую полосу. Она была холодной и очень приятной на ощупь. Потом дотронулась до струны... потом провела пальцами по всем струнам сразу. Они издали все те же божественные звуки.
- Вот это да... - сказала я. - Вот это - да.
В это время открылась дверь и показалась мама.
- Ну где ты, дочь! Я тебя везде ищу, - укоризненно сказала она, кивнув девочке. - Пошли быстрей, наша очередь.
- Мам, - зашептала я ей по дороге, - мама, мам...
- Ну, что такое?
- Мам, я не хочу на фортепиано!
- Это еще что за новости?
- Я хочу... я хочу на арфе, мам!
- На какой еще арфе? Пошли, не выдумывай!
И меня благополучно записали на фортепиано, к Инессе Александровне, у которой я проучилась ровно год и которую помню всю жизнь - так она на меня кричала на занятиях. Через год с ее помощью я возненавидела и пианино, и фортепиано, и вообще музыку - и твердо сказала родителям: в эту школу я больше не пойду.
Но мама не растерялась: у нее в запасе была Гнесинка и уверения знакомых музыкантов в том, что "у Наташи очень способная девочка, далеко пойдет".
- Mood:
relaxed - Music:Моцарт, "Волшебная флейта"
Шесть лет. Корь. Лежу, покрытая сыпью, читаю книжки и слушаю пластинки. Смотреть на себя в зеркало - пытка. Ну, я и не смотрю.
И ничего не болит. Вот чудеса-то! До этого перед визитом врача обязательно что-нибудь болело. И я заключила: болезнь - это когда болит. Теперь с этой иллюзией приходится расстаться. Через девять лет я поступлю в медицинское училище, где избавлюсь еще от парочки иллюзий, связанных с медициной. И навсегда приобрету ощущение принадлежности к Цеху... но об этом позже.
Корь кончается, и мы с мамой идем на первое в моей жизни собеседование - в спецшколу № 29 им. А. С. Грибоедова. "Английский язык и литература, в старших классах преподавание ряда предметов на английском языке" (с). Собеседники - добрые и умные, по крайней мере, на первый взгляд. Они говорят, что я им подхожу, и мама гордо вышагивает на обратном пути: у нее способный ребенок, пригодный для обучения в спецшколе.
Пройдет время, и придется все время оговариваться: "Да, спецшкола - но не в том смысле, что для дебилов... ага, английская..." Время меняет нашу лексику.
Валентина Юрьевна - первая учительница. Очень доброе, кругловатое, чуточку "плывущее" лицо (ей и тогда было около шестидесяти) осталось в памяти, видимо, насовсем. У меня нет ни одной ее фотографии. Но они мне и не нужны.
Еще запомнилась ее удивительная щедрость. Она ругалась на нас - а вы знаете педагога, который никогда не ругается? Еще прибавить, что мы этого вполне заслуживали - и будет самый раз.
Но как она хвалила!.. Много я встречала потом разных людей, которые способны были сказать комплимент, что-то приятное - но так, как Валентина Юрьевна и моя мама, этого не умел никто.
- Это ты уже букву "О" пишешь? Молодец. Покажи-ка... И ведь как аккуратно все "У" написала! Вот здесь помарочка... ты постарайся, чтобы в следующий раз не было... Умничка, давай дальше.
Однажды Валентина Юрьевна заболела. Минуты через две после звонка в класс вошла Марья Ильинична - сухая, абсолютно седая, на вид еще старше, чем В. Ю.
- Открыли прописи! - гаркнула она. - Сели прямо!
Мы насторожились. Тишина была идеальная. Валентина Юрьевна такой добиться не могла никогда.
Я, как всегда, писала быстрее всех. Марья ходила между рядами, глядя перед собой и бросая на нас косые взгляды, от которых хотелось поднять руку и попроситься выйти. Но было очень страшно, что за это последуют суровые кары, поэтому руки не поднимались. Аленка, которая сидела передо мной, что-то прошептала на ухо соседке.
- Молчать! - вскричала Марья неистово. - Ваша - учительница - заболела! А вы - себя - так - ведете!!
Алена пригнулась. А Марья подошла ко мне.
- Это что? - спросила она грозно. - Это что такое?!!
Я подняла на нее непонимающие глаза.
- Ты что пишешь, я тебя спрашиваю!!!
- Букву "Б"... - тихо и гордо ответила я.
- А кто - тебе - разрешил - писать букву "Б"?!! Все пишут букву "Ш"!
- А я ее уже написала, - оправдывалась я. Да, я именно оправдывалась. Революционности во мне не было ни на грамм.
- Покажи, - велела Марья.
Разумеется, она не стала меня хвалить. Что-то ей там показалось криво, и вообще: не положено - так не положено. Минут пять еще она разорялась на эту тему - а потом, слава Богу, ушла ругать кого-то другого. А я ревела - и вытирала пальцем слезы с парты. Светлая парта, из лакированной фанеры, коричневатые узоры на кремовом фоне. Тоже врезались в память - не сотрешь. Вот Марью я плохо помню.
Валентина Юрьевна болела три дня. Когда она вернулась, мы прилипли к ее юбке всей гурьбой, и она не могла нас оторвать от себя до самого звонка на первый урок. Очень удивлялась, что это с нами. Но про Марью ей так никто ничего и не сказал. В нашей школе это было не принято.
- Mood:
silly
Заходить к деду в комнату категорически запрещено - пока он сам не позовет.
Первое, что видишь, тихонечко приоткрыв дверь - квадратный стол. Дед его сделал сам - как и тот, круглый, который он оставил на Арбате моим родителям. Еще он сам сделал книжный шкаф, сам надстроил два этажа в 19-м доме по Кривоарбатскому переулку и сам отреставрировал усадьбу Кусково. Понятное дело, строительство и реставрацию он осуществлял не единолично, а вместе с коллективами, которыми руководил - но самость его в данных вопросах сомнению все равно не подлежит.
Зима. Утро. Из кухни слышен громовой бабушкин шепот: "Не ори, ребенка разбудишь!" Я выкарабкиваюсь из нежащего тепла постели, фыркаю, как кошка, прикоснувшись босой ногой к ледяному ленолеуму, ощупью нахожу тапочки - и бегу в коридор. А там уже за дедом закрывается дверь.
Я куксюсь и вот-вот зареву. Бабушка оборачивается и смотрит на меня сочувственно.
- Ладно уж, не расстраивайся, - говорит она, - иди поспи лучше. Зима сейчас... Летом будешь дедушку провожать.
И я смиряюсь, и иду обратно в постель - досыпать. Зима.
Лето. Яркое утро, солнце заливает перовский двор, бабушка расправляет мне сзади бант.
- Стой спокойно! - рявкает она. - Все, иди уже...
И я гордо держу деда за руку и иду с ним до угла. Он пойдет на автобусную остановку, на "семерку", а я - к садовнику, нюхать душистый табак и считать лепестки у садовых ромашек.
Весь наш небольшой двор в роскошно оформленных клумбах, а садовник - мой самый лучший друг.
После визита в цветочный рай придется пойти позавтракать. И опять манная каша! Вообще-то я ее люблю, но лучше бы бабушка дала мне красной рыбы, которую вчера любовно укладывала по высоким банкам и заливала подсолнечным маслом... Но это уже из области ненаучной фантастики, так что я об этом даже и не мечтаю.
А после завтрака можно будет почитать. Это волшебное занятие. Кажется, у меня еще есть в запасе одна непрочтенная книжка.
Как я научилась читать - загадка. Кто-то что-то мне показывал, какие-то буквы "а" и "м"... но кто это был и как он это делал - Бог весть. Я помню себя только умеющей читать, лет примерно с трех - не умеющей просто не помню.
А вот игрушек у меня очень мало. У Вредной Ленки - это ужас какой-то! Вся комната завалена!
- Это потому что у меня родители в разводе, - поясняет она. - Заваливают подарками постоянно.
"Что такое развод, интересно?" - думаю я. "Может, моим тоже в разводе побыть? Игрушки новые купят..." С этой мыслью я прихожу к бабушке. Выслушав, она грозно надвигается на меня.
- Ленка?!! - грозно вопрошает она. - Чтоб я больше ее не видела!
У бабушки все просто: что ей не хочется обсуждать - того не существует.
...А у Ленки-то робот есть! Сам ходит, жж-жж, жж-жж, вэжжжж... Но очень дорогой: в "Детском мире целых шесть рублей стоит!
- Твоему отцу два дня работать надо, чтобы на него заработать, - наставительно выговаривает мне бабушка.
Калькуляция, однако!
- Mood:
surprised - Music:Богушевская, Луч
Мои первые друзья - Вредная Ленка с нашего этажа и Толстая Ленка с шестого - считают меня, с одной стороны, дурой, поскольку ничего умного от меня не услышишь; а с другой стороны - интересным собеседником, поскольку никто, кроме меня, не выпендривается так забавно и... м-мм... неординарно.
Еще у меня есть тайная любовь. Это Неля. Ей целых 14 лет, и зачем ей мое общество - непонятно. Но она приходит за мной, улыбается моей суровой бабуле, протягивает мне руку (мне - руку!? представляете?!) - и мы уходим гулять. Это такое счастье - слушать Нелины рассказы о школе (вот я вырасту, пойду туда и задам всем, кто обижает мою Нелю!), о мальчиках (зачем нужны мальчики? говорят, за них выходят замуж... чудно, но может, и правда... я тоже выйду замуж - но ни в коем случае не за Колю и не за Толю! ужасные имена, кто только разрешает так называть детей!) и о том, как она любит манную кашу с малиновым сиропом. Придется мне попросить бабушку сварить мне такую же.
- А где я возьму тебе малиновый сироп?!!
Я затыкаю уши и несусь в Аликову комнату. Реветь.
Алик - это мамин младший брат. Вообще-то он уже большой, учится в институте. Пока его нет, я полновластной хозяйкой разгуливаю по всем восьми метрам его жилища. Особенно притягивает меня секретер (слово-то какое! как будто я его сама сочиняла...) и огромный, с полированными боками, приемник. Мне строго-настрого запрещено его трогать - но если бабушка на кухне, а остальные на работе - то потихонечку можно. Вместо того, чтобы реветь (тоже мне занятие!), я встаю на цыпочки и осторожно нажимаю красную кнопочку. Рев, разносящийся по всему дому, заставляет меня отпрыгнуть на полметра. Выключить адскую машинку не удается, и прибегает бабушка - как всегда, с криками о том, что ей подсунули несносного ребенка, которого она непременно выкинет на помойку - вот только доварит борщ.
Во всем виновата моя "мать - собакам отдать!", а также отец... Для отца эпитеты находятся не сразу. Ругать собственную дочь бабушка при мне ни чуточки не боится; но зять - дело другое. "Какой бы он не был - а тебе с ним жить, Наташа!" - поучает она мать, думая, что я ничего не слышу. Не то чтобы бабушка очень уж любила его... но - "Вышла замуж - терпи". Это ее любимая поговорка. Сама она, понятное дело, терпеть ничего не намерена, поэтому с дедом живет всю жизнь как ее душеньке угодно. На мой взгляд, это не есть плохо. Все-таки он ее любит. Понятное дело, не так сильно, как меня - но все-таки.
А планам по депортации меня на помойку сбыться не суждено: с работы приходит дед.
Дед - это особое переживание. Протяженное и не прекращающееся. О нем - в следующий раз.
- Mood: creative
- Music:The Carma Collection
Сначала появляется свет. Маленький огонек, дрожащий в конце длинного коридора. Потом тени, потом колышущееся пламя - и наконец, появляюсь я. И ору. И люди вокруг меня тоже орут. Им этого делать не следует, но они так привыкли. Что поделать...
Потом деревянные перильца, которые можно грызть - а можно за них держаться и прыгать. Прыгать - здорово, я готова прыгать сколько угодно! Имено этим я занимаюсь, пока не приходит бабушка и не усаживает меня в кровать, чтобы я хоть немного посидела спокойно. Наивная! Как только она уйдет, я снова смогу делать, что хочу.
С младенчества усвоим: можно все, но тайно. "Свет не карает заблуждений, но тайны требует для них". Любимая пушкинская цитата моей мамы. Кстати, я ее редко вижу. Она появляется светлая, улыбающаяся, нежная... но так редко и так ненадолго, что я не успеваю обрадоваться ее появлению.
Усвоим и второе: если чего-то у тебя нет, и не получается его достать - перестань это хотеть. Чертовски облегчает жизнь!
- Mood: thankful
- Music:Чиж и Ко, Полонез
